введите цифры на картинке если цифры не разборчивые 
|
| Подарить подарок |
Добавить в Ленту |
ЕЩЕ |
ЗаметкаДневник. |
Всего записей: 248, комментариев: 474 |
Думать о себе в контексте Славы и Эрмитажа мне приходилось неоднократно. Всегда получалось примерно одинаково - вы все умерли, а мы остались. Уж извините, если для кого это удар, мне неловко, но я ж не жалуюсь. Чем мы там со Славой в Питере занимались бы я рассказывать не буду, вы все равно не поверите, фантазия у вас однотипная и лица, кстати, неприятные, особенно те, которые женские... Чо вылупилась нна? [:||||||:]
|
||||||
|
||||||
— О! Так вы и меня полюбили? Польщён. ... — Нас всех кто-то сочинил, чтобы мы кого-то сочинили, полюбили и явили миру. Именно этим мы подобны Богу, а не числом рук и ног. Мы творцы, как и он. И все персонажи, сочинённые нами, и сочинившие нас подчиняются всего одному закону. Принципу драматической коллизии. В этом мире нет справедливости, никому ничего не воздаётся. Каждый получает не что заслужил, а что попало. Добро бессильно. Зло, впрочем, тоже. Единственная движущая сила — интерес невидимого зрителя. Жизнь сложится как угодно — только не скучно. На нас свалятся лишь те события, которые затянут пружину сюжета. Покой невозможен, потому что драматургически пуст. Мгновенное воздаяние не происходит, ведь это не интересно. И мечты исполняются всегда не точно и не ко времени. Всё обязательно произойдёт иначе — вот единственный закон вселенной. [:||||||:]
|
||||||
У меня в Кизеле - подруга (пашка, расслабься). Мне никогда не приходилось увидеть этот Кизел, но с 15 лет всё слушаю КАКОЙ он этот Кизел, и КАК важно от туда выбраться... можно даже найти женщину в Перми... желательно с жилплощадью и заработком... На Лавешке - есть такие женщины... Не надо лаять на невиновных, ребята... Блядский ссайт Лавешка - он и есть блядский ссайт... А я себя от вас не отделяю. Я -- с вами. Вместе. Просто в стороне. Да - смеюсь, Да издеваюсь... ну скучно мне... простите...
|
||||||
Я спросил Толяна, чего бы он хотел напоследок, прежде чем умрёт. И не хочет ли он стать первым виолончелистом, убитым крышкой рояля? И вдруг потерял страсть к иронии, потащил его в туалет, бить морду. Мы потрясли друг друга за лацканы. Я с тревогой поглядывал на Еву, не сердится ли. Зря тревожился. С ней уже обнимались, подносили бокал, освобождали кресло. Самцы редактировали остроты до уровня почти приличных. Она нравилась всем. Толику, его гетерам и всем этим пьяным гениям. Она пришла со мной, но я понимал, вот-вот упрут. Из еды у Толика только вино. Оно слегка пахло носками, Толик объяснил, потому что домашнее. Сам из Молдавии привёз. Он заперся в кухне с доверенными женщинами. Раскурил косяк. Но смежная квартира вызвала наряд. Им надоел грохот попоек. Прибывший сержант унюхал запретный запах с улицы. Обрадовался, вызвал подкрепление. Толик увидел, как в кухню вплывают кокарды и погоны. И щелчком отправил бычок в чёрный космос, расположившийся сразу за форточкой. Его дамы милицию не видели, стояли спиной. Им показалось, Толик выбросил бычок, потому что скотина. И успели сказать много эмоциональных слов. Тут их всех и повязали. И нас, заодно. В один воронок компания не влезла. На помощь мчался бобик номер два, арестованные гуляли. Подошёл совершенно трезвый Паша Фридман, с дамой. Их тоже запихнули. Паша выкрикивал демократические лозунги, клялся родной консерваторией, что не при делах. Нас переправили в отделение. Компания даже не заметила переезда. Девочки обсуждали Витю, который пришёл к Свете и так танцевал, что выпал из окна. Мальчики ругали правительство. Я поглядывал на Еву. Она на меня — почти нет. Зато, когда стреляла взглядом, чувствовал, что пойду в Тюмень босиком, только пусть она вот так вот смотрит. Потом ворвался чей-то папа, наорал, отслюнявил денег и нас выгнали в чёрный декабрьский Питер... Домой шли пешком. В четыре утра только добрались. Я думал, вот выйдет она из душа — буду просить прощения. За всё. Предложу дружить по-взрослому. Надо ловить момент, покуда все нетрезвые. Больше ничего не помню. Проснулся в кресле, аккуратно накрытый пледом. [:|||||:]
|
||||||
... Вдруг он спросил, а как у меня дела. Я ответил что хорошо, спасибо. Все здоровы, на обед голубцы. Правда, мои издатели немножко разорилось. Но это не от того что сотрудничали со мной. Когда очередной шеф, побросав любовниц, бежит прятаться в лес, я уверен - дело не во мне. Это совпадение. Четырнадцать совпадений за пятнадцать лет, почему нет. Главное много учиться, потом упорно и честно работать. Труд - не проклятие. Кроме разрушения организма он приносит какую-то пользу. Наверняка. Не может быть иначе. Тут в буфет зашёл рабочий сцены Семёнов. По его лицу было видно: иначе бывает. В начале спектакля над сценой висят простыни. Действие происходит в Неаполе, бельё на верёвках суть итальянский колорит. За полотнищами прячутся актёры. Сидят враскоряку, на корточках, как попало. Кто на столе, кто в носу ковыряет, кто-то набирает окончание смс: «и покормите бабушку». В нужные моменты они выскакивают и ну играть. Так вот, Семёнов перепутал рычаги и простыни взвились, обнажив изнанку театральной жизни. И артисты установили со зрителем контакт глазами, хоть и не стремились. Занавеси срочно вернули. Но публика уже плюнула на сюжет и только ждала когда кто выскочит. Кропотливый Семёнов много лет строил карьеру, теперь вся она насмарку. Чтобы как-то его поддержать, мы выпили водки и пошли играть неаполитанскую свадьбу. Мы были удивительно органичны. Семёнов впервые сыграл рабочего сцены, выпавшего из кулис на территорию свадьбы. Ошеломляющий успех, конечно. [:|||||:]
|
||||||
Мой напарник Андрюша сказал, я не умею выбивать из населения деньги. Но это ничего, он меня научит. И вскоре нам попалась бабка, не желающая платить за работу. На словах «двести долларов» она ответила, что у неё шизофрения и вышла из контакта с нашей цивилизацией. И впредь, случайно встретив нас в подъезде вела себя так, будто у неё сразу шизофрения по всему телу. Я предложил Андрею составить для бабки пояснение, почему двести баксов. Но Андрей пошёл другим путём. Этажом выше он вставил в канализацию такой тройник, через него можно было орать в трубу, не боясь обляпаться. По его планам, однажды бабка зайдёт в санузел, по делам, а из унитаза голос: - Отдай деньги, старая дура! И правда, раз в час ходил, прикладывался к раструбу и орал, орал в него. Теперь ты расскажи что-нибудь. Желательно, чтоб упоминались твои голые ноги. А то это... я очень скучаю... [:||||||:]
|
||||||
Ригу-Москву любят нервические женщины, отдавшие всю себя, чтоб испортить жизнь другим. Они никогда не бросятся под товарняк, грязный и вонючий. Эстетика последнего закидона требует, чтоб поезд был летящим тихим красавцем. Рига-Москва очень подходит. Есть в нём что-то от артиста Ланового. Машинист тепловоза Петров за свою карьеру зарезал семнадцать женщин. Он таскал поезд Рига-Москва. И теперь ненавидит Льва Толстого. Сволочь Толстой написал о женской любви правду. Если долго пить кровь родных и знакомых, они разбегаются. А когда никого уже не будоражат ваши изящные сумасбродства, делается грустно. Тут и приходит на помощь русская литература в лице Петрова на стремительном тепловозе. Чтоб все вздрогнули, как встарь. Женщина надевает что-нибудь развевающееся, идёт на станцию и ждёт Петрова с его прожектором во лбу. В советское время поезду Рига-Москва отдельно разрешали не останавливаться при столкновении с женщиной. Иначе он не мог никуда ехать. Сейчас Петров работает сантехником. Потому что, сколько ж можно. Жалко женщин. Они нужное и полезное устройство. Особенно, когда наорутся и проплачутся. Теперь они обильно звонят Петрову, обещают утонуть, если он не починит кран немедля. Большую часть времени Петров любит женщин наперекор их душевной организации. Но вчера признался, что мечтает положить свой телефон на рельсу. Чтоб всех сразу. Они же звонят и плачут, и перебивают сами себя, ничего не понять, потолок на них упал или небо целиком. Поэтому в «Алё» любого сантехника слышна обречённость. И у меня тоже.
|
||||||
— Ева, вы так спрашиваете, будто есть люди, не мечтающие вас заполучить в гости. — Вы не поверите, Матвей. Некоторые тут вообще не ценят. Ругаются сами с собой, меня в скандал не берут. Словно Евочки нет в природе. Вы были правы, подруга бурно мирится с мужем. И я точно мешаю их бабьему лету. — Ева. Ева, я буду через двадцать минут. Снизу позвоню. — Ой, вы такой стремительный. У вас полотенце запасное найдётся? Кроме полотенца, понадобилась рубашка. — Я к вам бежала впопыхах, побросав некоторые девочковые запчасти. Например, пижаму в крупных зелёных собачках… Выдал полотенце и белую рубаху. Ева вышла из душа, от бутербродов отказалась. Я предложил неопасный для фигуры огурец. Ева, так и быть, стрескала его, забравшись с ногами в кресло у окна. Я деревенею рядом с такими красивыми. Язык делается ватный. Что ни скажи — глупо. Задеваю мебель, хихикаю как идиот. Женщины тянутся к другому типу мужчин, к мрачным элегантным скептикам. Самец должен быть снисходительно-ироничным, чуть усталым, цедящим слова. Пытался завести беседу, но она почти не говорит. Многие дамы сами начинают говорить долго-долго, с местоимения «Я». Например: «Я сегодня встала в девять…» — и дальше во всех подробностях, чем завтракала, как ждала автобус, кто как посмотрел и что, должно быть, подумал. У Евы наоборот. Ни слова о себе. Я спрошу — она лишь улыбнётся, пожмёт плечом. Зато слушает прилежно. Глаза светлые, смотрит пристально, какую бы ахинею я не нёс. Очень приятный собеседник. В час ночи она сверкнула коленками и направилась в спальню. Будто под гипнозом я поплёлся следом. Она обернулась на пороге кухни и сказала сердито, что у неё под подушкой будет лежать чёрный маузер. До рассвета границу лучше не пересекать. — Вас когда-нибудь хлестали по щекам чёрным маузером? Ну вот, и не рискуйте. Я не боюсь остаться наедине с кроватью. Спокойной ночи… Смешная. В голове моей распелись щеглы, скворцы и пеночки. Я устроился на кухне и к утру написал колонку для журнала «Шоколад». Редкая производительность... [:||||||:]
|
||||||
Кто-то из пацанов высмотрел, вычитал, и мы спланировали дерзкий налёт. Решили грабить днём. Цель нападения — ящик с надписью «барбариски». Лезть поручили Ромке Паталую. Не поручили, просто забросили в кузов тело. Он длинный, но лёгкий. Кричим: — Сбрасывай ящик! Рома лазил, лазил… Сбросил ящик. Спрыгнул сам. Добычу взвалили опять же на Рому. — Теперь беги! Рома побежал. Все орали, куда надо сворачивать, но Рома бежал только прямо, как паровоз. От страха, наверное, разучился поворачивать. Он худющий такой, дохлый, галопирует неэстетично и неэффективно. Все носятся вокруг, советы дают, как дышать, как носком толкаться и шаг делать шире, и что «Рома-сука-куда-прёшь-давай-на-стадион»… А он только сипит, синеет и сгибается в вопросительный знак. Забежали за железную дорогу. Тут у Паталуя крен случился, вправо. По большой дуге обогнули одинокий гараж и побежали назад. Опять через железку, потом влево на мост, потом назад, под мост… Цель наша не имела топографического выражения. Мы бежали, пока Рома упадёт. И он рухнул. И сказал Рома односложно, что больше не может, очень устал и переживает полное крушение надежд из пяти-шести букв, вторая «И», и это не «фиаско». В результате петляний от ЗиЛа отбежали шагов на сто, не больше. Но уходить от погони надоело, хотелось уже делить. Осмотрели. На этикетке значился «золотой ключик» — не барбариски. Роме, теряющему под кустом интерес к жизни, попеняли на невнимательность, но в целом простили, обошлись пендалем. Стали драть фанеру. Потом упаковочную бумагу. Конечно, никакие это не конфеты были. Это были резинки под консервные крышки, огурцы дома закатывать. Целый ящик. Советская промышленность тару экономила. — Так вам и надо, сволочи! — пошутил Рома из-под куста зелёным голосом. Мы в гневе все местные берёзы резинками увешали. Швырялись. Хотели ещё шины ЗиЛу проколоть, из мести, но запалу не хватило. [:||||||:]
|
||||||
